Вы используете устаревшую версию браузера. Для оптимальной работы с MSN используйте поддерживаемую версию.

Прямая речь

Логотип Деловой Петербург Деловой Петербург 08.06.2017 Ольга Комок, журналист

Не исключено, что в мире искусства снова настает время прямого высказывания. Как будто не до пост–перепостмодернизма сейчас, на игры контекстов и цитат размениваться больше некогда. Вот, например, последняя премьера в МДТ: Лев Додин поставил "Страх. Любовь. Отчаяние" по двум пьесам Бертольда Брехта. Один мастер обратился к творчеству другого — совсем другого, по крайней мере, в смысле театрального языка. Однако, как ни разбирай эстетику Додина в приложении к Брехту, приходишь лишь к тому, что это не "художественный разбор", не диалог двух мэтров, да и не театр вовсе. Скорее политическое высказывание, разложенное на диалоги, сценически облагороженная программная речь. Додин прям и недвусмыслен: что Брехт написал — то в МДТ и звучит, без комментариев.

"Исторически достоверные" костюмы актеров прямо–таки кричат: это Брехт, это 1940–е. Высокий театральный штиль, на котором изъясняется большинство участников спектакля, наоборот, не брехтовский — додинский, хоть явно не по специальному умыслу. Нарочитая, преувеличенная актерская подача должна бы превратить постановку в ретроэкскурс. Но — парадоксально — лишь подчеркивает невыносимую злободневность произносимого. Додин за Брехта не прячется: дав ему слово, говорит сам, без кавычек, в лоб.

Сцены из "Страха и отчаяния в Третьей империи" (1938) смикшированы с "Разговорами беженцев" (1940) так, что превращаются в двухчасовой парад афоризмов. О вождях, которые любят порядок. О народе, который любит своего вождя. О паспортах и визах. О национальном самосознании, диктующем, чему учить в школе, что говорить, о чем молчать и как лучше судить жертву погрома, чтобы самому не попасть под раздачу. О том, что "пора валить". Не персонажи, а герои сегодняшней информационной ленты. Не спектакль, а дайджест заголовков из официальной и оппозиционной прессы пополам. И от того, что те же заголовки были в ходу 60 лет назад, подступают отчаяние и страх.

Ансамбль артистов пьесу разыгрывает — как газету читает. Все работают прямо на зрителя, сидят–стоят–похаживают на авансцене линеечкой. Деваться больше некуда: сзади пивнушка с разбитыми стеклами, сверху вечный дождь. Диалоги лишь кажутся таковыми. Даже посматривая друг на друга, актеры обращаются строго к публике. Судья и следователь, учитель и его сын — активист молодежного движения, бодрые штурмовики и блондинка–буфетчица, еврейка, готовящаяся к бегству, безработный любитель политических анекдотов, зловещий "простой человек" — эти роли не хочется препарировать в рецензии в деталях, как нет смысла пересказывать шутки блестящего конферансье. Впрочем, в "Страхе и отчаянии" не до шуток — публика смеется нервно, а срывается в аплодисменты, когда на сцене режут совсем уж по живому.

В "Страхе. Любви. Отчаянии" от Льва Додина словно бы нет ничего, кроме коллажа текстов и слова "любовь" в заголовке. Но это, конечно, не так. Авторским комментарием может служить хотя бы пивнушка, построенная художником Александром Боровским. Та самая, с пыльными витринами, похожая на добрую дюжину заведений, оккупировавших улицу Рубинштейна. За ее окнами иной раз загорается милый желтый свет, там играет так называемая живая музыка, под ретроджазец флиртуют, пляшут и разливают. В теплую уютную желтизну в финале уходят все персонажи (кроме одного). Циффель (Татьяна Шестакова) и Калле (Сергей Курышев) из брехтовских "Разговоров беженцев", язвительные аналитики, острословы с выбитыми зубами, афористичные обличители всех и всяческих низостей своего государства и его лидера "как–его–там" — и они заходят в кафе, плотно закрывая за собой дверь. Не правда ли, мы чем–то похожи? Тоже ведь понимаем немало, но мирно расходимся после спектакля по своим теплым уютным домам.

Деловой Петербург

Деловой Петербург
Деловой Петербург
image beaconimage beaconimage beacon